Брамбеус и юная словесность. 1834.

"Имя  Изящной Словесности, в тесном смысле  слова, принадлежит одним плодам воображения, или попросту, сочинениям, служащим к легкому и приятному чтению. Воображение - гений и царь этой области. Прелесть умной светской беседы, и беседы дружеской, без свидетелей, в уединении, - перенесенная на бумагу и доступная во всякое время, - есть первая идея Словесности.

            Отсюда проистекают два весьма логические вывода: произведения Словесности не могут подлежать ни каким определенным правилам, потому что воображение человеческое и его творческая сила беспредельны; произведения Словесности, как продолжение прелести светской беседы, как вещественный, неисчезающий вместе со звуком слов, ее образ, должны быть писаны на языке современного образованного общества, и допускать всю разнообразность слога и оборотов разговора, всю, так сказать, изустность беседы.

            Брамбеус романтик только в том отношении, что не видит никакой пользы от Риторики и ее правил ни для ума, ни для Словесности, и что он убежден, как в своем существовании, в той несомненной истине, что Русская Словесность тогда лишь укрепится и проникнется в высшие классы общества, когда станет говорить Русским языком своего века, свободным от приказных слов и оборотов, тем именно, которым изъясняются порядочные люди.

Словесность есть Философия публики".

Барон Брамбеус. Библиотека для чтения. 1834, том 3, часть 1.

Брамбеус и юная словесность. 1834.

"Имя  Изящной Словесности, в тесном смысле  слова, принадлежит одним плодам воображения, или попросту, сочинениям, служащим к легкому и приятному чтению. Воображение - гений и царь этой области. Прелесть умной светской беседы, и беседы дружеской, без свидетелей, в уединении, - перенесенная на бумагу и доступная во всякое время, - есть первая идея Словесности.

            Отсюда проистекают два весьма логические вывода: произведения Словесности не могут подлежать ни каким определенным правилам, потому что воображение человеческое и его творческая сила беспредельны; произведения Словесности, как продолжение прелести светской беседы, как вещественный, неисчезающий вместе со звуком слов, ее образ, должны быть писаны на языке современного образованного общества, и допускать всю разнообразность слога и оборотов разговора, всю, так сказать, изустность беседы.

            Брамбеус романтик только в том отношении, что не видит никакой пользы от Риторики и ее правил ни для ума, ни для Словесности, и что он убежден, как в своем существовании, в той несомненной истине, что Русская Словесность тогда лишь укрепится и проникнется в высшие классы общества, когда станет говорить Русским языком своего века, свободным от приказных слов и оборотов, тем именно, которым изъясняются порядочные люди.

Словесность есть Философия публики".

Барон Брамбеус. Библиотека для чтения. 1834, том 3, часть 1.

Как умер...

Вы знаете, как умер импрессионизм? Я расскажу вам.

            Когда именно это случилось, припомнить, к сожалению, уже не могу. Впрочем, не сомневаюсь, что события менее достоверными не станут. Так вот, случилось однажды, что комната моя ни с того ни с сего начала крениться в сторону. Но на полпути выясняется, что это далеко не тот порядок, который собирались навести здесь неведомые мне силы: не по часовой стрелке должно происходить движение, а - против. Но и это положение дел не устраивало наглецов, и все начиналось сначала. Все это очень напоминало качку на корабле во время шторма, но я был уверен, что дом-то наш в целом не качает, и лишь моя комната чудесным образом изволит ходуном ходить. Нас на мякине не проведешь! Первым делом, понятно, необходимо выбраться из комнаты и за ее пределами переждать эту свистопляску. С трудом удерживаясь на задних конечностях, я стал отыскивать дверь. Но что за черт! Нисколько не сомневаясь в том, что нащупываю дверную ручку, я в чрезвычайном изумлении обнаруживал в своих руках предмет, не имеющий никакого отношения к искомому. Надежда еще не оставляла меня, и в руки мне попадались то книга, то ваза, то тапочек. Когда наконец я перебрал все предметы, ощупал все стены, меня осенило! - я не с того начал свои поиски. Прежде всего, надо было включить свет. Итак, я убеждаюсь, что стою не на потолке, а если на полу, то вряд ли на голове, надеюсь. Я в поисках выключателя. Безрезультатно! И я решаю обстоятельно обдумать положение. Я лег на кровать, свернулся калачиком и прижался спиной к стенке. Картину можно было бы завершить каким-либо чудом, вроде того, что я вдруг проснулся, но, видите ли, ничего подобного не произошло - и думать забудь! Я понял, что это не сон. Меня распрямило и безжалостно выбросило с кровати. Я кое-как доползаю до койки, забираюсь на нее, чтобы тут же вновь оказаться сброшенным  на пол. Моя правая рука терялась под кроватью в поисках тапочек, моя левая рука натыкалась на стул, другая рука тщетно пыталась нащупать мою голову - на месте головы возвышалась люстра, одна нога вытаптывала мазурика на потолке, другая заигрывала с гитарой. Глаза давно уже выкатились из орбит и катались, где вздумается. Стоит ли говорить, когда уместно умолчать о том, что панический страх безжалостной и трезвой рукой схватил меня за волосы и тащил, тащил неизвестно куда. Как же теперь все это собрать? - сходил, вернее, сползал я с ума. Желудок давно уже вывернуло наизнанку, а изнанка давно уже ввернула все остальное. Но рядом, бог ты мой - все прощаю ей! - оказалась милая сердцу моему исстрадавшемуся жена Авдотьюшка. Она - в кои веки! - не орала на меня, лишь мужественно вздыхала и ввинчивала развинтившиеся конечности. Но тщетно. Мои руки вырывались из ее объятий, мои ноги отпинывали ее, из глаз лились слезы, а из слез на сухое место выкатывались глаза... Меня собрали. Спросите как? Спросите у жены, милой сердцу моему - да, было время. Но она, уверен, лишь подожмет свои пухленькие вишневые губки и досадливо отмахнется, спрятав улыбку, ибо теперь считает, что я обязан ей жизнью, и ныне жизнь ее приобрела смысл. Вот. Меня собрали. И осталась картина, и я понял, что импрессионизм умер. На свет явился кубизм - новая реальность была отражена на полотне, теперь мы бы могли подумать, как восстановить старую.

Кстати, а вы знаете, как умер реализм? Бог ты мой! Я расскажу.

            Признаюсь, я не сразу заметил, что стал обрастать шерстью, столь увлечен был общественной деятельностью, строя, не умея строить другого, грандиозные планы по осуществлению этих грандиозных планов. Признаюсь также, что когда обнаружил, что мои ноги, грудь и спина поросли шерстью, я не придал этому большого значения - ведь я был месяц как женат. Я так уставал за ночь от жены, что днём работал, не задумываясь о том, что можно подыскать работу, имеющую какой-нибудь смысл. Днём же так уставал от работы, что не задумывался о том, что жены должны быть похожи на женщин. Она же с некоторым восхищением - ты становишься мужчиной! - приняла появление молодой, потому еще мягкой шерстки, слюнявя ее, почесывая под ней, нежно причитала: ух ты, мой волосатенький. Когда шерстью стали обрастать шея. уши, лицо и даже ладони и пятки, я не на шутку был встревожен. Теперь каждое утро приходилось вставать на час раньше, чтобы тщательно сбривать эту безобразную поросль. Пришло время, и я был вынужден отлучаться с рабочего места уже по нескольку раз в день - нетрудно догадаться, с какой тайной целью - брить лицо! Нет, уже не лицо. Врачи пожимали плечами и беспомощно разводили руками. Вскоре я вынужден был оставить работу. Милая сердцу моему исстрадавшемуся женушка ох как уж жалела меня, впрочем, ласки мои нравились ей все больше, пока я не стал время от времени пускать в ход обозначившиеся клыки. Что было делать бедняжке - немного поломавшись, она уступала. Она даже не стала корить меня, когда я стал бродить по квартире в чем мать родила, хотя, что-то мне подсказывало, что мать родила все же без шерсти. Но Авдотьюшка все же растерялась, когда я стал ходить на четвереньках, а вскоре пришла в отчаянье, когда я вдруг стал домогаться ее ласки или гадил, где заставала меня нужда. И ведь я все понимал порою. Бывало, сядет она на табурет, который я еще не успел обломать о свою непутевую голову, и так запечалится, что не выдерживало сердце мое, подбегал я к ней и смотрел на нее грустно-грустно, так грустно, что самому становилось еще грустнее, - через мгновение я овладевал ею, не владея собой. Так вот грущу сижу, бывало, с ней, а слова сказать не могу в утешение - язык не слушается меня, лишь время от времени смахнет слюну. А однажды пришла моя женушка и разревелась в голос: похоже, я тоже заразилась! Взяла лентяйку да так отлупила меня, похотливого, что целую неделю потом лечила. В стране, вы догадываетесь, разразилась эпидемия: люди немилосердно стали обрастать шерстью. Границы были закрыты. Фабрики и заводы пустели. В стране было объявлено военное положение. Я бы рассказал о росте преступности, но какая же это преступность, коли естественным стало перегрызать друг другу глотки в борьбе за пищу или самку, совокупляться, с кем и где придется. Многие, скоро обнаружив, что стоять и передвигаться на четырех конечностях гораздо удобнее, долго раздумывать не стали - приняв более естественное положение, тут же скрывались в лесной чаще. Вы скажете, что это катастрофа, но в то время слова-то никто членораздельно вымолвить не мог, свои эмоции странные существа выражали рычанием или стонами, и нелегко было понять, что за этими звуками скрывалось - похоть или удовлетворенность, социальная индифферентность или социальная озабоченность. Авдотьюшка успела изготовить мне приспособление для пишущей машинки, выказав при этом немало смекалки, ибо я мог печатать в любом месте и положении. Ни дня без строчки! - призывала меня жена, крича от восторга и возмущения, не умея забыть о супружеском долге даже в столь отчаянном положении. Не менее отчаянно мой нос бил по клавишам в такт нашему восторженному диалогу. Как только я задумывался бывало, она тут же подсовывала мне клочок бумажки или тряпки, понятно, для того, чтобы успел отпечатать на нем, пришедшую мне в голову мысль. Но их не было! Я пытался уклониться, и тогда она впивалась своими острыми клыками мне в ляжку, и я, обезумевший от боли, начинал неистово барабанить по клавишам машинки. Наконец мне удалось отпечатать первую длинную фразу: так умер реализм. И вместе с тем я понял, что как только кончики моих пальцев оторвутся от клавиш ненавистной мне машинки, они зарастут шерстью, и тогда уже никакая сила не удержит меня на задних конечностях в тесноте этих стен - я рухну на четвереньки и брошусь в лес. Какая я скотина - это мне и самому известно, но есть ли во мне хоть что-нибудь человеческое?

            Да, друзья мои, реализм умирал, и я думаю, не раз. Печальная история, не правда ли? Но ведь и предыстория не менее печальна. Не умри в свое время романтизм, возможно, и реализм не спешил бы с этим. Кстати, вы знаете, как умер романтизм? Ба! Так я расскажу вам.

- Милая Офелия, любишь ли ты меня по-прежнему? - вздыхая, глотал слюнку наш юный герой. О-о! как прекрасна была избранница!

- Хочешь ли ты меня, милый мальчик. О-о, я чувствую, ты дрожишь, милый. Подожди, подожди, - шептала она. Ненавязчиво проводя рукой в известном ей месте. - Не мучай меня, - задыхалась она шепотом, - пойдем скорей в постельку, - О-о, ты слышишь, чувствуешь, как бьется мое сердце? - приложила она его руку к известному ей месту.

            Они зашли в темную комнату. - Ну, скорей же, скорей раздевайся. - Он судорожно путался в пуговицах, рукавах, штанинах. Руки не слушались, он боялся, что она сейчас исчезнет, и одной рукой срывая с себя одежду, другой пытался поймать ее ускользающее тело. - Сейчас, сейчас, - застегивала она свое платье, - потерпи, мне надо выйти. - И она выскользнула из его рук, - щелкнул выключатель и… он ослеп - не от внезапно обнажившего и обнаружившего его света, а от раскатов смеха, от чехарды перекошенных смехом лиц.

- Несчастный, как ты мог предположить, что я польщусь на твою люпофь! Романтизм, застигнутый в самых лучших чувствах своих при самых худших обстоятельствах сник и пал. А то, что от него осталось...

Да, давненько это было... На днях наткнулся и подумал: а ведь вроде ничего рассказец. Р.Б.

Как умер...

Вы знаете, как умер импрессионизм? Я расскажу вам.

            Когда именно это случилось, припомнить, к сожалению, уже не могу. Впрочем, не сомневаюсь, что события менее достоверными не станут. Так вот, случилось однажды, что комната моя ни с того ни с сего начала крениться в сторону. Но на полпути выясняется, что это далеко не тот порядок, который собирались навести здесь неведомые мне силы: не по часовой стрелке должно происходить движение, а - против. Но и это положение дел не устраивало наглецов, и все начиналось сначала. Все это очень напоминало качку на корабле во время шторма, но я был уверен, что дом-то наш в целом не качает, и лишь моя комната чудесным образом изволит ходуном ходить. Нас на мякине не проведешь! Первым делом, понятно, необходимо выбраться из комнаты и за ее пределами переждать эту свистопляску. С трудом удерживаясь на задних конечностях, я стал отыскивать дверь. Но что за черт! Нисколько не сомневаясь в том, что нащупываю дверную ручку, я в чрезвычайном изумлении обнаруживал в своих руках предмет, не имеющий никакого отношения к искомому. Надежда еще не оставляла меня, и в руки мне попадались то книга, то ваза, то тапочек. Когда наконец я перебрал все предметы, ощупал все стены, меня осенило! - я не с того начал свои поиски. Прежде всего, надо было включить свет. Итак, я убеждаюсь, что стою не на потолке, а если на полу, то вряд ли на голове, надеюсь. Я в поисках выключателя. Безрезультатно! И я решаю обстоятельно обдумать положение. Я лег на кровать, свернулся калачиком и прижался спиной к стенке. Картину можно было бы завершить каким-либо чудом, вроде того, что я вдруг проснулся, но, видите ли, ничего подобного не произошло - и думать забудь! Я понял, что это не сон. Меня распрямило и безжалостно выбросило с кровати. Я кое-как доползаю до койки, забираюсь на нее, чтобы тут же вновь оказаться сброшенным  на пол. Моя правая рука терялась под кроватью в поисках тапочек, моя левая рука натыкалась на стул, другая рука тщетно пыталась нащупать мою голову - на месте головы возвышалась люстра, одна нога вытаптывала мазурика на потолке, другая заигрывала с гитарой. Глаза давно уже выкатились из орбит и катались, где вздумается. Стоит ли говорить, когда уместно умолчать о том, что панический страх безжалостной и трезвой рукой схватил меня за волосы и тащил, тащил неизвестно куда. Как же теперь все это собрать? - сходил, вернее, сползал я с ума. Желудок давно уже вывернуло наизнанку, а изнанка давно уже ввернула все остальное. Но рядом, бог ты мой - все прощаю ей! - оказалась милая сердцу моему исстрадавшемуся жена Авдотьюшка. Она - в кои веки! - не орала на меня, лишь мужественно вздыхала и ввинчивала развинтившиеся конечности. Но тщетно. Мои руки вырывались из ее объятий, мои ноги отпинывали ее, из глаз лились слезы, а из слез на сухое место выкатывались глаза... Меня собрали. Спросите как? Спросите у жены, милой сердцу моему - да, было время. Но она, уверен, лишь подожмет свои пухленькие вишневые губки и досадливо отмахнется, спрятав улыбку, ибо теперь считает, что я обязан ей жизнью, и ныне жизнь ее приобрела смысл. Вот. Меня собрали. И осталась картина, и я понял, что импрессионизм умер. На свет явился кубизм - новая реальность была отражена на полотне, теперь мы бы могли подумать, как восстановить старую.

Кстати, а вы знаете, как умер реализм? Бог ты мой! Я расскажу.

            Признаюсь, я не сразу заметил, что стал обрастать шерстью, столь увлечен был общественной деятельностью, строя, не умея строить другого, грандиозные планы по осуществлению этих грандиозных планов. Признаюсь также, что когда обнаружил, что мои ноги, грудь и спина поросли шерстью, я не придал этому большого значения - ведь я был месяц как женат. Я так уставал за ночь от жены, что днём работал, не задумываясь о том, что можно подыскать работу, имеющую какой-нибудь смысл. Днём же так уставал от работы, что не задумывался о том, что жены должны быть похожи на женщин. Она же с некоторым восхищением - ты становишься мужчиной! - приняла появление молодой, потому еще мягкой шерстки, слюнявя ее, почесывая под ней, нежно причитала: ух ты, мой волосатенький. Когда шерстью стали обрастать шея. уши, лицо и даже ладони и пятки, я не на шутку был встревожен. Теперь каждое утро приходилось вставать на час раньше, чтобы тщательно сбривать эту безобразную поросль. Пришло время, и я был вынужден отлучаться с рабочего места уже по нескольку раз в день - нетрудно догадаться, с какой тайной целью - брить лицо! Нет, уже не лицо. Врачи пожимали плечами и беспомощно разводили руками. Вскоре я вынужден был оставить работу. Милая сердцу моему исстрадавшемуся женушка ох как уж жалела меня, впрочем, ласки мои нравились ей все больше, пока я не стал время от времени пускать в ход обозначившиеся клыки. Что было делать бедняжке - немного поломавшись, она уступала. Она даже не стала корить меня, когда я стал бродить по квартире в чем мать родила, хотя, что-то мне подсказывало, что мать родила все же без шерсти. Но Авдотьюшка все же растерялась, когда я стал ходить на четвереньках, а вскоре пришла в отчаянье, когда я вдруг стал домогаться ее ласки или гадил, где заставала меня нужда. И ведь я все понимал порою. Бывало, сядет она на табурет, который я еще не успел обломать о свою непутевую голову, и так запечалится, что не выдерживало сердце мое, подбегал я к ней и смотрел на нее грустно-грустно, так грустно, что самому становилось еще грустнее, - через мгновение я овладевал ею, не владея собой. Так вот грущу сижу, бывало, с ней, а слова сказать не могу в утешение - язык не слушается меня, лишь время от времени смахнет слюну. А однажды пришла моя женушка и разревелась в голос: похоже, я тоже заразилась! Взяла лентяйку да так отлупила меня, похотливого, что целую неделю потом лечила. В стране, вы догадываетесь, разразилась эпидемия: люди немилосердно стали обрастать шерстью. Границы были закрыты. Фабрики и заводы пустели. В стране было объявлено военное положение. Я бы рассказал о росте преступности, но какая же это преступность, коли естественным стало перегрызать друг другу глотки в борьбе за пищу или самку, совокупляться, с кем и где придется. Многие, скоро обнаружив, что стоять и передвигаться на четырех конечностях гораздо удобнее, долго раздумывать не стали - приняв более естественное положение, тут же скрывались в лесной чаще. Вы скажете, что это катастрофа, но в то время слова-то никто членораздельно вымолвить не мог, свои эмоции странные существа выражали рычанием или стонами, и нелегко было понять, что за этими звуками скрывалось - похоть или удовлетворенность, социальная индифферентность или социальная озабоченность. Авдотьюшка успела изготовить мне приспособление для пишущей машинки, выказав при этом немало смекалки, ибо я мог печатать в любом месте и положении. Ни дня без строчки! - призывала меня жена, крича от восторга и возмущения, не умея забыть о супружеском долге даже в столь отчаянном положении. Не менее отчаянно мой нос бил по клавишам в такт нашему восторженному диалогу. Как только я задумывался бывало, она тут же подсовывала мне клочок бумажки или тряпки, понятно, для того, чтобы успел отпечатать на нем, пришедшую мне в голову мысль. Но их не было! Я пытался уклониться, и тогда она впивалась своими острыми клыками мне в ляжку, и я, обезумевший от боли, начинал неистово барабанить по клавишам машинки. Наконец мне удалось отпечатать первую длинную фразу: так умер реализм. И вместе с тем я понял, что как только кончики моих пальцев оторвутся от клавиш ненавистной мне машинки, они зарастут шерстью, и тогда уже никакая сила не удержит меня на задних конечностях в тесноте этих стен - я рухну на четвереньки и брошусь в лес. Какая я скотина - это мне и самому известно, но есть ли во мне хоть что-нибудь человеческое?

            Да, друзья мои, реализм умирал, и я думаю, не раз. Печальная история, не правда ли? Но ведь и предыстория не менее печальна. Не умри в свое время романтизм, возможно, и реализм не спешил бы с этим. Кстати, вы знаете, как умер романтизм? Ба! Так я расскажу вам.

- Милая Офелия, любишь ли ты меня по-прежнему? - вздыхая, глотал слюнку наш юный герой. О-о! как прекрасна была избранница!

- Хочешь ли ты меня, милый мальчик. О-о, я чувствую, ты дрожишь, милый. Подожди, подожди, - шептала она. Ненавязчиво проводя рукой в известном ей месте. - Не мучай меня, - задыхалась она шепотом, - пойдем скорей в постельку, - О-о, ты слышишь, чувствуешь, как бьется мое сердце? - приложила она его руку к известному ей месту.

            Они зашли в темную комнату. - Ну, скорей же, скорей раздевайся. - Он судорожно путался в пуговицах, рукавах, штанинах. Руки не слушались, он боялся, что она сейчас исчезнет, и одной рукой срывая с себя одежду, другой пытался поймать ее ускользающее тело. - Сейчас, сейчас, - застегивала она свое платье, - потерпи, мне надо выйти. - И она выскользнула из его рук, - щелкнул выключатель и… он ослеп - не от внезапно обнажившего и обнаружившего его света, а от раскатов смеха, от чехарды перекошенных смехом лиц.

- Несчастный, как ты мог предположить, что я польщусь на твою люпофь! Романтизм, застигнутый в самых лучших чувствах своих при самых худших обстоятельствах сник и пал. А то, что от него осталось...

Да, давненько это было... На днях наткнулся и подумал: а ведь вроде ничего рассказец. Р.Б.

Миф о Пане и Сиринге. Из архива.

Звездам, судьбе не укажешь - в час, уготованный ими или им неугодный, но под небом Аркадии в чреве нимфы Дриопы был зачат бог со странной судьбою. Повесть о нем.

            Младенец родился с седой бородою, рогами козлиными венчаный, милостью божьей копыта козлиные в дар получил для сноровки ль - неведомо нам. Имя же бога - Пан. (К чёрту ритм!)

            Увидев его, мать Дриопа недолго приходила в себя от ужаса, ибо в тот же миг исчезла, оставив сына своего на произвол судьбы и забыв случайно о том, что он - лишь плод ее сладких совокуплений. Так и не пришлось узнать седому и бородатому младенцу ни ласки, ни любви материнской, да и нужна ли была любовь такому чудовищу? - спрошу я вас. Отец же, ловкий и хитрый Гермес, вестник богов, в обычной своей беспечности не погнушался подарком судьбы, не отверг своего сына и взял на Олимп. Олимпийцы, вволю потешившись над юным собратом-уродцем, отпустили Пана на землю, где и проводил он время в забавах и играх среди нимф и сатиров, и стала лесная чаща домом его. Боги оставили Пана в покое, но только не Эрот, глумливый озорной мальчишка. И его без промаха бьющая стрела, отравленная ядом любви, пронзила невинное сердце Пана. И отныне ничто не могло отвратить от Пана его Судьбы. И предначертанное ею, неподвластной богам, свершилось: однажды увидел лесной бог увлеченную охотой нимфу Сирингу, красотой и ловкостью не уступавшую самой Артемиде, и горячо и обреченно полюбил вольную девушку. Когда же вышел к ней из лесной чащи, Сиринга так испугалась его, что быстрее ветра помчалась прочь от страшного существа. Напрасно растерянный ветер путался в ее распущенных волосах, нашептывая голосом Пана: не убегай, я не обижу тебя, - Сиринга не слышала его. Напрасно листва пыталась обвить ее стан, напрасно трава заплеталась в ее ногах, шелестя и шурша: Пан добр и чист, он - покровитель тех прекрасных лесов, в которых охотишься ты, он не обидит тебя, - не слышала их Сиринга. Тогда-то Пан и увидел впервые свое отражение в объятых ужасом и отвращением глазах Сиринги. Впервые и задумался он о своей горькой участи.

            Теперь Пан не решался выходить из лесной чащи, украдкой наблюдая за возлюбленной из-за листвы деревьев. Силы оставляли его, глубокая печаль снедала его душу. И обессиленный любовной мукой, взмолился Пан, забыв о гордости:

 - О боги! вы - свидетели мук моих. Вырвите же из сердца моего эту страсть или лишите меня бессмертия! Даровав участь смертного так любить, даруйте мне и саму смерть!

            Потрясенные этой исполинской мукой нескладного Пана, боги в растерянности замерли. Не властны они над Судьбой, бессилен и сам Зевс. И в гневе своем проклял он бессилие свое - и тогда вздрогнуло безмятежное небо, померкло светило, окутал вселенную мрак, но в тот же миг распорот был надвое смертоносной молнией Зевса...

            И ослепла от вспышки Сиринга...

 - Кто ты, спасший меня?

 - Я - Пан, и отныне я твой покровитель и защитник.

 - Как же бедной девушке отблагодарить тебя за твою доброту, прекрасный Пан?

- Оставайся со мною всегда.

- Ты просишь так мало?

- Прошу? Я - бог, мне ли требовать большего?..

            Ох, Пан, опомнись, - судьбу не обманешь, взгляни на Сирингу! Сиринга печальнее ночи - отныне мир света и красок, мир леса и рек, мир цветов и голубого сияния неба навеки померк для нее, не охотиться больше нимфе в дивных аркадских лесах. День ото дня, час от часу все бледней и печальней лицо девушки, тень преисподней пала на него, и повеяло холодом смерти.

            Горячие горькие слезы струятся по лицу Пана, выжигая на нем глубокие борозды морщин: Возможно ли, боги?!  Она умирает... Сохраните же ей жизнь, я смиряюсь с судьбою, но не ее смертью. Умереть пристало мне, ибо есть ли на свете существо бессмысленнее?!  Я умоляю вас, верните ей зрение, а мне мою боль...

            И сорвались две горьких слезы отчаявшегося бога и упали на мертвые веки Сиринги, и вернулось ей зрение, и увидела она - безобразную голову Пана! И в ужасе бросилась прочь, и теперь никакая сила не смогла бы остановить ее. Не помня себя, бежала она все дальше и дальше, пока путь беглянке не преградили бурные потоки реки, своенравием своим не уступавшей судьбе. Заломила несчастная руки:

 - О река, не отвергни мольбу мою и спаси от лесного чудовища!

            Не отвергла река мольбу - и превратилась Сиринга в прибрежный тростник. Выбежал Пан к реке и по тревожному шелесту тростника всё понял. Подошел к нему, обнял и заплакал: прости меня, Сиринга, прости мне любовь мою, тебя погубившую. Срезал Пан несколько тростинок и сделал свирель, которая с тех пор называется пановой  флейтой, или свирелью-сирингой.

            Одинокий и печальный, ушел Пан навсегда в лесную чащу. Покинули его сатиры и нимфы, примкнув веселой свитою к молодому неунывающему Дионису. Но если вы когда-нибудь забредете в лесную глушь Аркадии и услышите звуки пановой флейты, ваше сердце никогда не оставит тоска, подобная тоске Пана. О-о, нет, это не сладкозвучная музыка баловня судьбы и Апполона - Орфея, но и не безрассудная песнь Диониса, - это музыка обреченности и красоты истинной любви.

Р.Б. 1989

            Некогда я полагал: вздор, какие здесь могут быть слова. Образ Пана можно выразить только в музыке, образ Сиринги в пластике, в танце. Пан - хозяин леса и музыка его - настроение леса. Сиринга - дитя этого леса, тело ее чувствует и передает в каждом движении своем неуловимое настроение природы. Они в принципе не могут ни встретиться, ни увидеть друг друга, но они никогда и не расставались и составляют нечто единое.

            Сегодня я терпимее и думаю, что и этот текст имеет право на существование, а его недостатки без зазрения совести списываю на несовершенную природу языка, его благородство и мудрость, достаточные, чтобы не посягать на честь границ, за которыми властвует музыка и пластика.

24 апреля, 1994

             Рене Менар решил добавить несколько штрихов, хронологически относящихся к событиям после гибели Сиринги.

«Амур, желая утешить огор­ченного Пана, предсказал ему, что его игра будет привлекать к нему всех красавиц нимф. И предсказание коварного бога любви исполнилось. Нимфы, едва заслышав свирель, сбегались и плясали вокруг этого уродливого бога. Пан скоро позабыл свою любовную неудачу; ему вновь понравилась нимфа Питие, которая, восхищенная его музыкой, приблизилась к нему и стала отвечать на его вопросы. Но эту нимфу любил холодный и страшный Борей (северный ветер); увидав свою возлюбленную, увлеченную игрой другого бо­га, он воспылал ревностью и принялся дуть с такою силою, что бедная нимфа, не устояв на ногах, упала в пропасть и разбилась. Боги, тронутые ее горестной судьбой, превратили ее в сосну, и с тех пор это дерево посвя­щено Пану, которого иногда изображают с венком из сосновых веток на го­лове. Так же несчастливо окончилась его попытка союза с нимфой Эхо, превратившейся в скалу, от которой остался только ее голос. Пан, как сим­вол темноты, нагоняет на людей страх; он также не любит, когда тревожат его покой шумом — тогда раздается его грозный голос, нагоняя страх на всех. Он приводит в ужас путников своим внезапным появлением на дороге перед ними, и благодаря ему люди часто испытывали ничем не объяснимый панический страх. Вообще всякий испуг или страх, являющийся без основа­тельных причин, приписывался влиянию Пана, и этим паническим страхом объясняли также внезапное бегство с полей битв. Так, например, афиняне верили, что они только при помощи Пана победили многочисленных персов, бежавших с поля сражения при Марафоне. Они в благодарность за это по­святили Пану священное место, поставили там много его статуй и учредили в честь его праздник с жертвоприношениями и шествиями. Культ его, как покровителя и охранителя домашних животных, относится к самому древ­нейшему варварскому периоду. Примитивные статуи Пана были снабжены очень реальным символом бога, заботящегося о размножении и увеличении стада. Но в те отдаленные времена такой реализм не считался безнравст­венным. Зато, когда стада не размножались, пастухи осыпали ударами розг изображение нерадивого божества. Пан считался также богом света, шумной музыки и шумного веселья. Только впоследствии, под влиянием орфической поэзии, он является олицетворением вселенной, а его свирель, о семи труб­ках, изображала гармонию вселенной. В царствование Тиберия, как расска­зывает предание, раздался однажды громкий горестный крик: “Великий Пан умер, умер Великий Пан”,— и с тех пор никто не слыхал ничего больше о боге Пане».  

Миф о Пане и Сиринге. Из архива.

Звездам, судьбе не укажешь - в час, уготованный ими или им неугодный, но под небом Аркадии в чреве нимфы Дриопы был зачат бог со странной судьбою. Повесть о нем.

            Младенец родился с седой бородою, рогами козлиными венчаный, милостью божьей копыта козлиные в дар получил для сноровки ль - неведомо нам. Имя же бога - Пан. (К чёрту ритм!)

            Увидев его, мать Дриопа недолго приходила в себя от ужаса, ибо в тот же миг исчезла, оставив сына своего на произвол судьбы и забыв случайно о том, что он - лишь плод ее сладких совокуплений. Так и не пришлось узнать седому и бородатому младенцу ни ласки, ни любви материнской, да и нужна ли была любовь такому чудовищу? - спрошу я вас. Отец же, ловкий и хитрый Гермес, вестник богов, в обычной своей беспечности не погнушался подарком судьбы, не отверг своего сына и взял на Олимп. Олимпийцы, вволю потешившись над юным собратом-уродцем, отпустили Пана на землю, где и проводил он время в забавах и играх среди нимф и сатиров, и стала лесная чаща домом его. Боги оставили Пана в покое, но только не Эрот, глумливый озорной мальчишка. И его без промаха бьющая стрела, отравленная ядом любви, пронзила невинное сердце Пана. И отныне ничто не могло отвратить от Пана его Судьбы. И предначертанное ею, неподвластной богам, свершилось: однажды увидел лесной бог увлеченную охотой нимфу Сирингу, красотой и ловкостью не уступавшую самой Артемиде, и горячо и обреченно полюбил вольную девушку. Когда же вышел к ней из лесной чащи, Сиринга так испугалась его, что быстрее ветра помчалась прочь от страшного существа. Напрасно растерянный ветер путался в ее распущенных волосах, нашептывая голосом Пана: не убегай, я не обижу тебя, - Сиринга не слышала его. Напрасно листва пыталась обвить ее стан, напрасно трава заплеталась в ее ногах, шелестя и шурша: Пан добр и чист, он - покровитель тех прекрасных лесов, в которых охотишься ты, он не обидит тебя, - не слышала их Сиринга. Тогда-то Пан и увидел впервые свое отражение в объятых ужасом и отвращением глазах Сиринги. Впервые и задумался он о своей горькой участи.

            Теперь Пан не решался выходить из лесной чащи, украдкой наблюдая за возлюбленной из-за листвы деревьев. Силы оставляли его, глубокая печаль снедала его душу. И обессиленный любовной мукой, взмолился Пан, забыв о гордости:

 - О боги! вы - свидетели мук моих. Вырвите же из сердца моего эту страсть или лишите меня бессмертия! Даровав участь смертного так любить, даруйте мне и саму смерть!

            Потрясенные этой исполинской мукой нескладного Пана, боги в растерянности замерли. Не властны они над Судьбой, бессилен и сам Зевс. И в гневе своем проклял он бессилие свое - и тогда вздрогнуло безмятежное небо, померкло светило, окутал вселенную мрак, но в тот же миг распорот был надвое смертоносной молнией Зевса...

            И ослепла от вспышки Сиринга...

 - Кто ты, спасший меня?

 - Я - Пан, и отныне я твой покровитель и защитник.

 - Как же бедной девушке отблагодарить тебя за твою доброту, прекрасный Пан?

- Оставайся со мною всегда.

- Ты просишь так мало?

- Прошу? Я - бог, мне ли требовать большего?..

            Ох, Пан, опомнись, - судьбу не обманешь, взгляни на Сирингу! Сиринга печальнее ночи - отныне мир света и красок, мир леса и рек, мир цветов и голубого сияния неба навеки померк для нее, не охотиться больше нимфе в дивных аркадских лесах. День ото дня, час от часу все бледней и печальней лицо девушки, тень преисподней пала на него, и повеяло холодом смерти.

            Горячие горькие слезы струятся по лицу Пана, выжигая на нем глубокие борозды морщин: Возможно ли, боги?!  Она умирает... Сохраните же ей жизнь, я смиряюсь с судьбою, но не ее смертью. Умереть пристало мне, ибо есть ли на свете существо бессмысленнее?!  Я умоляю вас, верните ей зрение, а мне мою боль...

            И сорвались две горьких слезы отчаявшегося бога и упали на мертвые веки Сиринги, и вернулось ей зрение, и увидела она - безобразную голову Пана! И в ужасе бросилась прочь, и теперь никакая сила не смогла бы остановить ее. Не помня себя, бежала она все дальше и дальше, пока путь беглянке не преградили бурные потоки реки, своенравием своим не уступавшей судьбе. Заломила несчастная руки:

 - О река, не отвергни мольбу мою и спаси от лесного чудовища!

            Не отвергла река мольбу - и превратилась Сиринга в прибрежный тростник. Выбежал Пан к реке и по тревожному шелесту тростника всё понял. Подошел к нему, обнял и заплакал: прости меня, Сиринга, прости мне любовь мою, тебя погубившую. Срезал Пан несколько тростинок и сделал свирель, которая с тех пор называется пановой  флейтой, или свирелью-сирингой.

            Одинокий и печальный, ушел Пан навсегда в лесную чащу. Покинули его сатиры и нимфы, примкнув веселой свитою к молодому неунывающему Дионису. Но если вы когда-нибудь забредете в лесную глушь Аркадии и услышите звуки пановой флейты, ваше сердце никогда не оставит тоска, подобная тоске Пана. О-о, нет, это не сладкозвучная музыка баловня судьбы и Апполона - Орфея, но и не безрассудная песнь Диониса, - это музыка обреченности и красоты истинной любви.

Р.Б. 1989

            Некогда я полагал: вздор, какие здесь могут быть слова. Образ Пана можно выразить только в музыке, образ Сиринги в пластике, в танце. Пан - хозяин леса и музыка его - настроение леса. Сиринга - дитя этого леса, тело ее чувствует и передает в каждом движении своем неуловимое настроение природы. Они в принципе не могут ни встретиться, ни увидеть друг друга, но они никогда и не расставались и составляют нечто единое.

            Сегодня я терпимее и думаю, что и этот текст имеет право на существование, а его недостатки без зазрения совести списываю на несовершенную природу языка, его благородство и мудрость, достаточные, чтобы не посягать на честь границ, за которыми властвует музыка и пластика.

24 апреля, 1994

             Рене Менар решил добавить несколько штрихов, хронологически относящихся к событиям после гибели Сиринги.

«Амур, желая утешить огор­ченного Пана, предсказал ему, что его игра будет привлекать к нему всех красавиц нимф. И предсказание коварного бога любви исполнилось. Нимфы, едва заслышав свирель, сбегались и плясали вокруг этого уродливого бога. Пан скоро позабыл свою любовную неудачу; ему вновь понравилась нимфа Питие, которая, восхищенная его музыкой, приблизилась к нему и стала отвечать на его вопросы. Но эту нимфу любил холодный и страшный Борей (северный ветер); увидав свою возлюбленную, увлеченную игрой другого бо­га, он воспылал ревностью и принялся дуть с такою силою, что бедная нимфа, не устояв на ногах, упала в пропасть и разбилась. Боги, тронутые ее горестной судьбой, превратили ее в сосну, и с тех пор это дерево посвя­щено Пану, которого иногда изображают с венком из сосновых веток на го­лове. Так же несчастливо окончилась его попытка союза с нимфой Эхо, превратившейся в скалу, от которой остался только ее голос. Пан, как сим­вол темноты, нагоняет на людей страх; он также не любит, когда тревожат его покой шумом — тогда раздается его грозный голос, нагоняя страх на всех. Он приводит в ужас путников своим внезапным появлением на дороге перед ними, и благодаря ему люди часто испытывали ничем не объяснимый панический страх. Вообще всякий испуг или страх, являющийся без основа­тельных причин, приписывался влиянию Пана, и этим паническим страхом объясняли также внезапное бегство с полей битв. Так, например, афиняне верили, что они только при помощи Пана победили многочисленных персов, бежавших с поля сражения при Марафоне. Они в благодарность за это по­святили Пану священное место, поставили там много его статуй и учредили в честь его праздник с жертвоприношениями и шествиями. Культ его, как покровителя и охранителя домашних животных, относится к самому древ­нейшему варварскому периоду. Примитивные статуи Пана были снабжены очень реальным символом бога, заботящегося о размножении и увеличении стада. Но в те отдаленные времена такой реализм не считался безнравст­венным. Зато, когда стада не размножались, пастухи осыпали ударами розг изображение нерадивого божества. Пан считался также богом света, шумной музыки и шумного веселья. Только впоследствии, под влиянием орфической поэзии, он является олицетворением вселенной, а его свирель, о семи труб­ках, изображала гармонию вселенной. В царствование Тиберия, как расска­зывает предание, раздался однажды громкий горестный крик: “Великий Пан умер, умер Великий Пан”,— и с тех пор никто не слыхал ничего больше о боге Пане».