Кому верить? Часть1. Пругавин
Dec. 27th, 2012 04:30 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
brambeusИтак, кого бы я ни читал - и Толстой, и Короленко, и Пругавин начинают с вопроса "А есть ли голод?" Я не могу не заразиться этим недомоганием столетней давности, они художники, революционеры, можно сказать, с ярким воображением и невероятной энергией... Читаю на фоне нынешнего восхваления предреволюционной России, Ермолова, Витте, Столыпина, царей-страдальцев и сомневаюсь ведь: а не перегибают ли наши классики, уж не слишком ли вольно разыгрывалось их воображение? Народ-то, если не благоденствовал, то семимильными шагами к благоденствию устремлен был, только ведь подлые революционеры не пущали, да и писатели русские своим неугомонным немогумолчанием расшатывали устои страстного единения царя и народа... Вот я и задаюсь вопросами: А был ли голод? А был ли мальчик?
Пругавин о голоде и цинге в татарских деревнях. 1898-1899 гг. Часть1.
Фрагменты из книги: Пругавин А. С. Голодающее крестьянство. Очерки голодовки 1898-99 года. М., 1906.
...На пороге избы, очевидно вызванные нашими колокольчиками, показались две сестры милосердия в форменных коричневого цвета платьях, в белых пелеринках, но без обычных знаков Красного Креста. Последнее объяснялось тем, что местное управление Общества Красного Креста „во избежание превратных толкований" рекомендовало в местностях, населенных татарами, избегать как знаков, так и самого названия Красного Креста. (сс.47-48)
- Скажите, пожалуйста, как у вас цинга?— спросил мой спутник.
- Здесь страшная цинга, — отвечала старшая сестра, — особенно у татар. Положительно можно сказать, что у них нет ни одного дома, в котором не было бы больного цингой.
- И у чуваш то же самое, — заметил священник, — в каждом доме—больные цингой... Болезненность огромная... Я так думаю, что если собрать домохозяев из всего моего прихода и опросить их, то непременно в каждой семье найдется больной, а в другой — и двое.
- Но сейчас цинга стихает, уменьшается? — спросил я.
- Напротив, — отвечали сестры, — не только не уменьшается, а наоборот, усиливается все более и более. Особенно же перед Пасхой, в последние недели поста много заболевало цингой.
- А насколько охотно обращается население за медицинской помощью? — спросил доктор.
- Татары вообще очень любят лечиться,—рассказывали сестры, — и притом они страшные притворщики. Бывали такие случаи, что к доктору татарин чуть-чуть идет, а то даже ползет на четвереньках, а вечером, смотришь, тот же татарин бегом бежите, как ни в чем не бывало. Русские же никогда не позволяют себе ничего подобного, они даже стесняются обращаться за помощью, особенно при легких формах цинги. Обыкновенно они обращаются к доктору или в больницу лишь тогда, когда слягут в постель, лишатся ног...
Это совершенно справедливо, — подтвердил священник: — русские не любят лечиться... (с.49)
VII. Голод во всем его ужасе.
Мы решили осмотреть цинготные больнички, открытые в Бритовке Красным Крестом. Всех больничек было шесть: одна — для русских и пять — для татар. Нам подали две маленькие плетенки, из которых в одну сели сестры милосердия, а в другую — я с доктором. Свой осмотр мы начали с ближайшей больнички, которая оказалась русско-чувашской.
Обыкновенная крестьянская изба на две половины, с бревенчатыми, потемневшими от времени стенами и массивной русской печью. В одной половине помещалось мужское отделение, в другой — женское. Вдоль стен устроены деревянные нары, на которых друг подле друга лежали больные, одетые в собственное крестьянское платье; ни больничных халатов, ни больничного белья здесь уже не было.
Мы вошли сначала в женское отделение больнички. Тот же специфически, удушливый, гнилостный запах, который составляете неизбежную принадлежность цинготных больных. Тот же ряд бескровных, землистого цвета, припухших лиц, те же воспаленные, лихорадочные взгляды, в которых светится такое глубокое страдание. Та же вялость и неподвижность... Все это жертвы долгого, хронического недоедания, жертвы острой беспощадной нужды, которая изо дня в день в течение нескольких месяцев терзала и душила людей, все это жертвы голода.
Особенно тяжелое, удручающее впечатление производила одна больная, совершенно обессилевшая от потери крови, которая постоянно идет у нее из десен. Доктор просить ее открыть рот. Больная, продолжая неподвижно лежать, послушно раскрывает рот. Мы увидели страшно распухшие, сине-багровые, покрытые язвами десны, из которых сочилась кровь. Зубов не было видно: как оказалось, они уже выпали от цинги.
- Кровь-то уж больно одолеваете, — говорить хожалка, — чашками идете.Почти рядом с этою женщиной помещалась на нарах другая тяжело больная. Она также неподвижно лежите на спине, устремив лихорадочно горящий взгляд куда-то вдаль. От времени до времени она подносит ко рту какую-то серую тряпку, обтирает ею губы и выплевывает в нее кровь, сочащуюся из десен.
Заглянув в рот больной, я быль поражен новым, до сих пор не виданным мною явлением. Я вижу, — хотя некоторое время и не верю своим глазам, — как от распухших десен в разные стороны отделяются какие-то безобразные, мясистые отростки, которые наполняют рот, вижу, как целые куски живого мяса буквально отваливаются от десен. Я не в силах скрыть своего ужаса.
- Боже мой, что это такое?— шепотом спрашиваю я доктора.- Это—разращение во рту, которое в медицине по внешнему виду известно под именем „цветной капусты», — шепчете мне мой спутнике.
- Но эти куски... ведь это явное разложение?..
- Сильнейшее поражение десен,— шепотом говорит мне на ухо доктор Гран.
Я спешу записать имя несчастной женщины. По словам сестер милосердия, это была местная крестьянка Александра Тюмина, 49 лет от роду.
Из дальнейших расспросов выясняется, что обе эти больные происходят из крестьянских семей, долго боровшихся с голодовкой, но, в конце концов, принужденных распродать весь свой скот до последней курицы, весь свой скарб и дошедших до полной нищеты... Рассказ первой больной о том, как она употребляла всевозможные усилия для того, чтобы отстоять последнюю телушку и сохранить ее для детей, произвел на нас тягостное впечатление.
Переходим в мужское отделение. Здесь все наше внимание приковываете к себе больной, лицо которого, — щеки, лоб, нос и даже уши, даже губы,— было совершенно белое, точно оно было выделано из мела или алебастра. Лицо мертвеца обыкновенно менее страшно, чем это лицо цинготного больного.
Доктор, заметив впечатление, произведенное на меня видом больного, шепчет мне: „Ужасающее малокровие, и затем обращается с расспросами к „сестрам" и хожалке.
Мы молча подошли к больному, не решаясь беспокоить его своими вопросами. Он вскинул на нас свои глаза, которые казались особенно большими на его исхудавшем, осунувшемся лице, и, как бы прочитав на наших лицах немой вопрос, проговорил: „Кровь доняла"...
Проронив эти слова, он снова, казалось, погрузился в состояние полной безучастности и апатии. Едва ли он сознавал то, что делалось вокруг него.
— Вчера семь раз кровь шла, — пояснила хожалка, кивая в сторону больного. — Не чаяли, что и жив останется. Батюшку призывали... соборовали и причащали...
Рядом с этим больным лежали другие, которые при нашем приближении открывали рот, обдавая нас отвратительным зловонием, показывали качающиеся зубы и спешили развязать забинтованные ноги. Снова пред глазами замелькали разрыхленные десны, темные кровоподтеки на разных частях тела, распухни и твердые, как дерево, ноги, язвы, сочившиеся кровью и сукровицей...
Доктор, скрепя сердце, приступает к осмотру больных, мягко и внимательно исследуя болячки, но я... я чувствую, как спазмы начинают сжимать мне горло, как дышать становится все труднее, как в груди что-то кипит и клокочет, и я спешу выбежать поскорее из больницы на чистый воздухе...
На дворе в ожидании доктора стояло несколько женщине с детьми; они пришли, чтобы посоветоваться с врачом насчет своей болезни и показать ему детей, так же страдавших от какой-то непонятной для них болезни. Достаточно было посмотреть на припухшие, зеленые лица пришедших, достаточно было выслушать их жалобы на слабость, на хворь во рту и в ногах, чтобы понять, какая именно болезнь привела их сюда.
В сопровождении сестер милосердия мы постепенно объехали все больнички. Для этого нам пришлось побывать в разных концах огромного села, пришлось посетить разные переулки, в которых гнездилась сельская беднота, деревенский пролетариат. Здесь на всем лежала яркая печать бьющей в глаза нужды и нищеты.
Жалкие лачуги, холодные зимой, нестерпимо душные лётом, всегда сырые и зловонные, крохотные, вросшие в землю избушки в одно окно, убоги и мрачные мазанки из самана, наконец, эти поистине ужасные землянки, в которые добрый хозяин не решился бы поставить надолго свой скот, своих собак, но в которых целыми годами жили люди со слабыми, больными детьми. У многих из этих лачуг крыши были совсем сняты вместе со стропилами; крыши пошли на корме скоту, а стропила— на топливо. На некоторых избах безобразными клочьями торчала старая, совершенно прогнившая солома; если она уцелела, то только потому, что от нее, очевидно, отвернулся даже голодный крестьянский скот.
Очень многая избы стояли совершенно одиноко, точно карточные домики: вокруг них не было ни двора, ни плетня, ни сараев, ни деревца. Если все это было ранее, то за зиму все это было продано, срублено, сожжено вместо дров. Вообще весь внешний вид села с его единственной улицей, состоявшей из прочных пятистенников и целого лабиринта переулков, наполненных разоренными, ободранными лачугами, мог бы служить прекрасной иллюстрацией того процесса „расслоения" деревни, о котором еще недавно так много говорилось и писалось у нас.
Когда мы колесили по улицам и переулкам Бритовки, нам то и дело попадались на глаза красные и темно-синие флаги, прикрепленные к шестам около тех домов, в которых помещались столовый и больнички. Красный флаге означал столовую, темно-синий—больничку.
В первой татарской больничке мы пробыли не более 15-ти минуте, но когда мы вышли на улицу, то здесь нас ждала уже целая толпа татар и татарок с детьми. Едва мы показались из калитки, как они обступили нас со всех стороне. Кланяясь и жестикулируя, они ломаным русским языком, пересыпаемым татарскими словечками и целыми фразами, просили нас осмотреть их, просили помочь им.
Одни из них обнажали ноги и показывали нам темные кровоподтеки и затвердевшие опухоли, другие открывали рот и показывали распухшие десны.
Докторе осматриваете больных, при чем старается по возможности успокоить их, констатирует цингу в разных степенях развита, и затем между ним и сестрами происходить вполголоса следующей диалог:
Доктор объясняет больным, что сейчас все лекарства вышли, но что он немедленно же постарается прислать сюда все, что только необходимо для их лечения. Вместе с этим объясняется, что главным и лучшим лекарством для них является хорошее питание: „ашать нужно хорошо". А так как они возражали на это, что дома у них нет ничего „ашать", то поэтому им предлагалось поступать в больнички или же кормиться в столовых. При этом мы обещали хлопотать о том, чтобы число больничек и столовых было увеличено.
Все больнички оказались переполненными цинготными больными, главным образом, конечно, татарами и особенно татарками. В каждой больничке помещалось около 30-ти человеке больных, из которых несколько человек обыкновенно были с тяжелыми формами цинги. Как известно, цинга проявляется в весьма разнообразных формах, начиная с поражений десен и кончая контрактурами ног и т. п.
Угнетающее впечатление производил вид этих несчастных, пригвожденных к нарам людей. Мысль о том, что все это — жертвы долгого систематического недоедания или, точнее говоря, голодания, вызывала особенно горькое чувство.
Затем крайне тяжелое, удручающее впечатление производили также те сцены, которые каждый раз происходили при нашем выходе из больниц. Очевидно, весть о нашем приезде облетела уже все село, и все те больные, которые почему-нибудь не попали в больнички и остались на домах, но которые могли еще двигаться,— все они сходились к больничкам и ждали тут нашего выхода, нередко целою толпой.
Еще до своей поездки на голоде мне много и с разных сторон пришлось наслышаться о притворстве татар, о том, как часто они прибегают к обманам и симуляциям, как часто искусственно вызывают у себя на теле разные опухоли и болячки, с целью вызвать сострадание к себе, чтобы этим путем добиться помощи и пособия.
— Вы будете у татар, — не верьте им, — предупреждали меня многие из самарцев; — вы не можете себе представить, что это за отчаянные симулянты. Они нарочно растирают себе перцем десны, нарочно туго перевязывают ноги, чтобы вызвать опухоли... Вообще имейте в виду, что разные виды симуляции в большом ходу среди татар...
Наслышавшись подобных рассказов, я, признаюсь, с недоверием и предубеждением приближался к толпе, ожидавшей нашего выхода из больнички. Но по мере того, как я ближе знакомился с этою толпой, входя в соприкосновение с отдельными лицами, составлявшими ее, чувство недоверия и подозрения весьма быстро исчезло. Да и могло ли быть иначе?
Ведь перед нами толпились обитатели тех самых убийственных землянок и лачуг с раскрытыми крышами, которые мы видели вокруг себя и в которых эти обитатели вместе со своими детьми сидели без хлеба, безе топлива, почти без платья. Босые, в грязных лохмотьях, в каких-то рубищах, едва покрывавших тело, они производили впечатление не сельчан, а скорее нищих,— бездомовых, бесприютных и больных...
Ни одного свежего, здорового лица! Наоборот, у всех изнуренные, осунувшиеся или же припухшие желтые лица. Почти у всех страшное исхудание тела, вялые мускулы, вялая кожа, слабый пульс, сиплый голос,—словом, все явные признаки крайнего изнурения, истощения.
Еще одна черта страшно поразила меня. Наблюдая эту толпу, вглядываясь в лица толпившихся пред нами людей, я был поражен необыкновенным выражением глаз большей части этих бедняков. У многих из них был тот растерянный, блуждающий взгляд, который бывает только у человека, выбитого из колеи,— у человека, потерявшего под собою почву, потерявшего надежду на возможность справиться с налетевшим на него несчастьем. Это—взгляд человека, дошедшего почти до полного отчаяния, — человека, который близок к безумию, к утрате всех задерживающих центров и регуляторов.
Этим я не хочу сказать, что все слухи о наклонности татар к симуляциям совершенно ложны, что случаи подобных симуляций среди них невозможны. Ничуть не бывало. Но мне весьма сдается, что слухи и толки о такого рода симуляциях слишком преувеличены. По крайней мере, в Бритовке, где нам пришлось видеть сотни голодавших татар и татарок, мне не удалось установить и подметить ни одного подобного случая. Точно к такому же выводу пришел и мой спутник, д-р Гран, на долю которого выпало осмотреть и выслушать целую массу больных и голодных в этом селе. (сс.55-64)
Продолжение: Кому верить? Пругавин и Яблонский о голоде и цинге в татарских деревнях. 1898-1899 гг. Часть 2.
Примечания.
Выселки — село Ставропольского района Самарской области. Центр и единственный населённый пункт одноимённого сельского поселения. Село основано русскими, татарскими и чувашскими поселенцами, обосновавшимися у озера Сускан. Они проживали в трёх деревнях, входивших в одно сельское общество: чувашском Сускане, русской Ивановке и татарской Бритовке. На момент основания в Сускане числилось 110 экономических крестьян, Ивановке — 123 крестьянина, в Бритовке — 104 человека некрещеных служилых татар. В 1920 году население села имело 262 коровы, 178 лошадей, 259 готов мелкого скота, 10797 га пахотных земель и 2020 га лугов. Однако вскоре в Поволжье начался голод. Всеукраинский комитет помощи голодающим открыл в Выселкской волости 3 питательных пункта и 4 столовых, тем не менее на заседании 15 ноября 1921 ставропольский укомпомгол отмечал, что в Выселкской волости голодают 1550 человек. К 1922 году население села сократилось в полтора раза.
20 декабря 1997 года в селе была открыта новая мечеть, по размерам вторая в Самарской области.
- Исторический очерк о сельском поселении. Село Выселки.
